Описание жизни татар в донецкой степи в середине XIII века

Первым из европейцев, побывавшим в донецких степях после завоевания их монголами был итальянский монах-францисканец Иоанн дель Плано Карпини, и оставивший описание своего путешествия. В апреле 1245 года Карпини и его спутники отправились из Лиона, где тогда находилась папская резиденция, в Чехию, откуда через Польшу прибыли в Киев, а из него через донецкие степи двинулись в Сарай к хану Батыю, правителю Джучи улуса, и в апреле 1246 года достигли цели. Отчет о своем путешествии Карпини составил под названием «История монголов»; другое название — «Книга тартар».

Вместе с Карпини находился его спутник и переводчик, Бенедикт Поляк, сыгравший ключевую роль в сборе информации. В предисловии к своей книге Иоанн отметил важность участия Бенедикта. Брат Бенедикт обладал «информационным портфелем» миссии. В XV веке анонимная копия его донесения сохранилась. Этот текст позволяет утверждать, что авторство большей части сведений миссии принадлежит Бенедикту, который сохранил монгольскую терминологию, опустил дипломатические детали и включил легендарные эпизоды завоеваний Чингисхана, известные как «История Тартар» брата Ц. де Бридиа.

В 1253 году совершил свое путешествие в Монголию францисканский монах Гильом (Вильгельм) Рубрук. Из Крыма через Перекоп и донецкую степь он отправился на Волгу, к лагерю хана Батыя. По прибытии на родину написал книгу «Путешествие в Восточные страны Вильгельма де Рубрук в лето Благости 1253».

Путешественники составили подробное описание татар, их жилищ, брачных обычаев, занятий мужчин и женщин, нравственных качеств, религиозных верований, погребальных обрядов, законов и обычаев, отношений с господами, питания, одежды, имущества и других аспектов их жизни.

Откроем для себя жизнь новых поселенцев (монгол или татар) в донецкой степи через призму восприятия современников.

Стойбища

Стойбища кана (хана) и принцев называются по-тартарски орды. Городов они не имеют, но в различных местах они устраивают стойбища [наподобие городов] [2].

Они поделили между собою Скифию (Cithiam), … и всякий начальник (capitaneus) знает, смотря по тому, имеет ли он под своею властью большее или меньшее количество людей, границы своих пастбищ, а также где он должен пасти свои стада зимою, летом, весною и осенью. Именно зимою они спускаются к югу в более теплые страны, летом поднимаются на север, в более холодные. В местах, удобных для пастбища, но лишенных воды, они пасут стада зимою, когда там бывает снег, так как снег служит им вместо воды [3].

Все стойбища устанавливаются и перемещаются по повелению кана; поскольку он сам определяет места для вождей, которые [в свою очередь назначают места] для тысячников, а они — для сотников, а те — для десятников [2].

Татары не имеют нигде постоянного местожительства (civitatem) и не знают, где найдут его в будущем [3].

Внешний облик лиц

Внешний вид лиц татар отличается от всех других людей [1]. Эти тартары в основном среднего или  невысокого роста, и достаточно стройные благодаря, во-первых, употреблению молока кобылиц, которое делает человека худым, и, во-вторых, повседневному труду [2]. В поясе они, в общем, тонки, за исключением некоторых [1].

Лица у них широки. Они имеют выдающиеся вперед скулы [2]. Именно между глазами и между щеками они шире, чем у других людей, щеки же очень выдаются от скул; нос у них плоский и небольшой; глаза маленькие, и ресницы приподняты до бровей [1].

Борода у всех почти вырастает очень маленькая, все же у некоторых на верхней губе и на бороде есть небольшие волоса, которых они отнюдь не стригут [1].   

Путешественниками приводится три описания бритья головы.

На маковке головы они имеют гуменце наподобие клириков, и все вообще бреют голову на три пальца ширины от одного уха до другого; эти выбритые места соединяются с вышеупомянутым гуменцем; надо лбом равным образом также все бреют на два пальца ширины; те же волосы, которые находятся между гуменцем и вышеупомянутым бритым местом, они оставляют расти вплоть до бровей, а с той и другой стороны лба оставляют длинные волосы, обстригая их более чем наполовину; остальным же волосам дают расти, как женщины. Из этих волос они составляют две косы и завязывают каждую за ухом [1].

Они выбривают на голове круг от которого они обыкновенно выбривают в направлении каждого уха полосу размером в три пальца. А на лбу они носят челку до самых бровей, ниспадающую в виде полумесяца. А оставшиеся же волосы они отпускают и заплетают в косы, как саррацены [2].     

Мужчины выбривают себе на макушке головы четырехугольник и с передних углов ведут бритье макушки головы до висков. Они бреют также виски и шею до верхушки впадины затылка, а лоб до макушки, на которой оставляют пучок волос, спускающихся до бровей. В углах затылка они оставляют волосы, из которых делают косы, которые заплетают, завязывая узлом до ушей [3]. Ноги у них также небольшие [1].

Все женщины удивительно тучны; и та, у которой нос меньше других, считается более красивой. Они также безобразят себя, позорно разрисовывая себе лицо [3].

О супружестве

Каждый мужчина может иметь столько жён, сколько способен содержать: один — сто, другой — пятьдесят, третий — десять, а кто-то больше или меньше. Они могут вступать в брак с родственницами, за исключением матери, дочери и сестры от одной матери. [1, 2].

Женитьба на сестрах возможна только по линии отца. Также после его смерти можно взять в жены его вдову. Если умирает старший брат, младший брат обязан жениться на его жене. Это правило распространяется и на других младших родственников [1, 2].

По смерти мужей жены нелегко вступают во второй брак, разве только кто пожелает взять в жены свою мачеху [1]. Ни одна вдова не выходит у них замуж на том основании, что они веруют, что все, кто служит им в этой жизни, будет служить и в будущей; отсюда о вдове они верят, что она всегда вернется после смерти к первому мужу [3].

Среди них случается позорный обычай, именно, что сын берет иногда всех жен своего отца, за исключением матери. Именно двор отца и матери достается всегда младшему сыну. Отсюда ему надлежит заботиться о всех женах своего отца, которые достаются ему с отцовским двором, и тогда при желании он пользуется ими как женами, так как он не признает, что ему причиняется обида, если жена по смерти вернется к отцу [3].

Они берут в жены женщин из разных слоев общества без предпочтений и покупают их у родителей за высокую цену [1]. В результате жены становятся их собственностью, за исключением знатных женщин [2].

И если один татарин имеет много жен, то каждая из них сама по себе имеет свою ставку и свое семейство; и один день он пьет, ест и спит с одной, а другой день с другою, все-таки одна из них считается старшей среди других, и он бывает с ней чаще, чем с другими, и хотя их так много, они нелегко ссорятся между собою [1].

О свадьбах

Никто не имеет там жены, если не купит ее; отсюда, раньше, чем выйти замуж, девушки достигают иногда очень зрелого возраста. Ибо родители постоянно держат их, пока не продадут [3]. Они соблюдают первую и вторую степень родства, свойства же не признают ни в какой степени. Именно они женятся вместе или последовательно на двух сестрах [3].

Итак, когда кто-нибудь заключит с кем-нибудь условие о взятии дочери, отец  девушки устраивает пиршество, и она бежит к близким родственникам, чтобы там спрятаться. Тогда отец говорит: «Вот дочь моя твоя; бери ее везде, где найдешь». Тогда тот ищет ее со своими друзьями, пока не найдет, и ему надлежит силой взять ее и привести как бы насильно к себе домой [3].

На следующий день после свадьбы жена бреет себе череп с середины головы по направлению ко лбу [3].

Занятия мужчин и женщин

Мужчины делают луки и стрелы  [1, 2, 3]. Приготовляют стремена и уздечки и делают седла, строят дома и повозки, караулят лошадей и доят кобылиц, трясут самый кумыс, тo есть кобылье молоко, делают мешки, в которых его сохраняют, охраняют также верблюдов и вьючат их [3].   

Овец и коз они караулят сообща и доят иногда мужчины, иногда женщины [3].

Мужчины имеют отчасти попечение о стадах [1]. Они охотятся и упражняются в стрельбе из луков [1, 2]. Они также заставляют трехлетних или четырехлетних мальчиков таким же образом в этом упражняться [2].

Мужчины всех возрастов — искусные стрелки. С двух-трех лет их дети учатся верховой езде, ловко управляют лошадьми и скачут на них. По мере взросления им вручают луки, соответствующие их возрасту, и они быстро осваивают искусство стрельбы. Эти люди не только ловки, но и смелы [1].

Обязанность женщин состоит в том, чтобы править повозками, ставить на них жилища и снимать их, доить коров, делать масло и грут, приготовлять шкуры и сшивать их, а сшивают их они ниткой из жил. Именно они разделяют жилы на тонкие нитки и после сплетают их в одну длинную нить.

Они делают полушубки, платья, сандалии (sotulares), башмаки, короткие сапоги, и все изделия из кожи [1, 3].  Они чинят повозки, вьючат верблюдов и во всех своих делах очень проворны и скоры [1]. Жены делают всю домашнюю работу [2].

Из шкур быков татары делают большие бурдюки, которые удивительно высушивают на дыму. Из задней части конской шкуры они делают очень красивые башмаки [3]. Они делают также войлок и покрывают дома [3]. Кожи приготовляют они при помощи кислого, сгустившегося и соленого овечьего молока [3].

Из более грубой шерсти они делают войлок для покрывания своих домов, сундуков, а также постелей. Из шерсти также, с примесью третьей части конского волоса, они делают себе веревки. Из войлока они делают также плащи, чепраки и шапки против дождя; таким образом, они издерживают много шерсти [3].

Девушки и женщины ездят верхом и ловко скачут на конях, как мужчины. Они  носят колчаны и луки. И как мужчины, так и женщины могут ездить верхом долго и упорно. Стремена у них очень короткие, лошадей они очень берегут, мало того, они усиленно охраняют все имущество [1, 2].

Охота

Ловят они мышей, многие породы которых находятся там в изобилии. Мышей с длинными хвостами они не едят, а отдают своим птицам. Они истребляют соней (glires) и всякую породу мышей с коротким хвостом. Там водится также много сурков, именуемых там согур; они собираются зимою в одну яму зараз в числе 20 или 30 и спят шесть месяцев; их ловят татары в большом количестве [3].

Водятся там также кролики с длинным хвостом, как у кошки, и с черными и белыми волосами на конце хвоста. У них есть также много других маленьких зверьков, пригодных для еды, которых они сами очень хорошо различают [3].

Рубрук пишет: «Оленей я там не видал; зайцев видел мало, газелей много. Видел я также другую породу животных, именуемых аркали; они имеют тело, точно у барана, и рога, загнутые, как у барана, но такой огромной величины, что одной рукой я едва мог поднять два рога; из этих рогов они делают большие чаши» [3].

У них есть в большом количестве соколы, кречеты и аисты; всех их они носят на правой руке и надевают всегда соколу на шею небольшой ремень, который висит у него до средины груди. При помощи этого ремня они наклоняют левой рукой голову и грудь сокола, когда выпускают его на добычу, чтобы он не получал встречных ударов от ветра или не уносился ввысь. Охотой они добывают себе значительную часть своего пропитания [3].

Когда они хотят охотиться на зверей, то собираются в большом количестве, окружают местность, про которую знают, что там находятся звери, и мало-помалу приближаются друг к другу, пока не замкнут зверей друг с другом как бы в круге, и тогда пускают в них стрелы [3].

Страхи

Они боятся грома выше меры, высылают тогда всех чужестранцев из своих домов и закутываются в черные войлоки, в которые прячутся, пока не пройдет гроза [3].

Об одежде

Девушек и молодых женщин с большим трудом можно отличить от мужчин, так как они одеваются во всем так, как мужчины [1]. Платье девушек не отличается от платья мужчин, за исключением того, что оно несколько длиннее [3].

Одеяние, как у мужчин, так и у женщин сшито одинаковым образом [1]. Об их одежде необходимо знать, что у мужчин и женщин одежда одинакова, и поэтому их невозможно сразу различить [2]. Замужние женщины носят один кафтан очень широкий и разрезанный спереди до земли [1].

Кафтаны носят из букарана, пурпура или балдакина, сшитые следующим образом. Сверху донизу они разрезаны и на груди запахиваются; с левого же боку они застегиваются одной, а на правом – тремя пряжками, и на левом также боку разрезаны до рукава [1].

Полушубки, какого бы рода они ни были, шьются таким же образом, но верхний полушубок имеет волосы снаружи, а сзади он открыт, но у него есть один хвостик, висящий назад до колен [1].

Все женщины носят штаны, а некоторые и стреляют, как мужчины [1]. Они устрояют также шаровары из кож. Богатые также подшивают себе платье шелковыми охлопками, которые весьма мягки, легки и теплы. Бедные подшивают платье полотном, хлопчатой бумагой и более нежной шерстью, которую они могут извлечь из более грубой [3].

Женщина носит рубашку такой ширины, как куколь монахини, но, в общем, более широкую и длинную и спереди разрезанную, которую завязывают на правом боку. Ибо татары отличаются от турок именно тем, что турки завязывают свои рубашки с левой стороны, а татары всегда с правой [3].

Далее мнение путешественников об одежде татар разошлись. Карпини считал, что татары не имеют ни плащей, ни шапок, ни шляп, ни шуб [1]. Рубрук, в свою очередь, описал наличие шуб и головных уборов.

Из Китая и других восточных стран, а также из Персии и других южных стран им доставляют шелковые и золотые материи, а также ткани из хлопчатой бумаги, в которые они одеваются летом. Из Руссии, из Мокселя (Maxel), из великой Булгарии и Паскатира, то есть великой Венгрии, из Керкиса и из многих других стран с северной стороны, которые им повинуются, им привозят дорогие меха разного рода.

Зимою  они всегда делают себе, по меньшей мере, две шубы: одну, волос которой обращен к телу, а другую, волос которой находится наружу к ветру и снегам. Эти шубы по большей части сшиты из шкур волчьих и лисьих или из шкур павианов (papionibus); пока татары сидят в доме, они носят другую шубу, более нежную. Бедные приготовляют верхние шубы из шкур собачьих или козьих [3].

Шапочки у них иные, чем у других народов; описать, понятно, их вид мы бессильны.

На голове женщины носят нечто круглое, сделанное из прутьев или из коры, длиною в один локоть и заканчивающееся наверху четырехугольником, и снизу доверху этот [убор] все увеличивается в ширину, а наверху имеет один длинный и тонкий прутик из золота, серебра или дерева или даже перо.

И этот [убор] нашит на шапочку, которая простирается до плеч.

И как шапочка, так и вышеупомянутый убор, покрыты букараном или пурпуром, или балдакином. Без этого убора они никогда не появляются на глаза людям, и по нему узнают их другие женщины  [1].

Рубрук описал женский головной убор более подробно. Он пишет, что женщины носят украшение на голове, именуемое бокка, устраиваемое из древесной коры или из другого материала, который они могут найти, как более легкий, и это украшение круглое и большое, насколько можно охватить его двумя руками; длиною оно в локоть и более, а вверху четырехугольное, как капитель колонны.

Эту бокку они покрывают драгоценной шелковой тканью; внутри бокка пустая, а в середине над капителью, или над упомянутым четырехугольником, они ставят прутик из стебельков, перьев или из тонких тростинок длиною также в локоть и больше.

И этот прутик они украшают сверху павлиньими перьями и вдоль кругом перышками из хвоста селезня, а также драгоценными камнями [3].

Богатые госпожи полагают это украшение на верх головы, крепко стягивая его меховой шапкой (almuccia), имеющей в верхушке приспособленное для того отверстие.

Сюда они прячут свои волосы, которые собирают сзади к верху головы, как бы в один узел, и полагают в упомянутую бокку, которую потом крепко завязывают под подбородком. Отсюда, когда много госпож едет вместе, то, если смотреть на них издали, они кажутся солдатами, имеющими на головах шлемы с поднятыми копьями.

Именно бокка кажется шлемом, а прутик наверху копьем [3].

И все женщины сидят на лошадях, как мужчины, расставляя бедра в разные стороны, и они подвязывают свои куколи по чреслам шелковой тканью небесного цвета, другую же повязку прикрепляют к грудям, а под глазами подвязывают кусок белой материи; эти куски спускаются на грудь [3].

О жилищах

Жилища кочевников называются юртами. Они круглые, сделаны из деревянных жердей и веток, а сверху покрыты войлоком. В центре юрты всегда горит огонь, поэтому сверху есть круглое отверстие для выхода дыма и света. Вход также закрыт войлоком.

Юрты могут быть разных размеров, в зависимости от достатка и положения семьи. Некоторые юрты легко разобрать и перенести на вьючных животных, другие же перевозят на повозках. Для маленьких юрт достаточно одного быка, для больших — трёх или четырёх.

Кочевники всегда берут юрты с собой, куда бы ни отправлялись — на войну, в путешествие или на новое место жительства. [1, 2].

Из-за малого количества дров, как знатные, так и простые люди для разжигания огня не имеют ничего другого, кроме бычьего и конского навоза [2].

Дом, в котором они спят, они ставят на колесах из плетеных прутьев; бревнами его служат прутья, сходящиеся кверху в виде маленького колеса, из которого поднимается ввысь шейка, наподобие печной трубы; ее они покрывают белым войлоком, чаще же пропитывают также войлок известкой, белой землей и порошком из костей, чтобы он сверкал ярче; а иногда также берут они черный войлок. Этот войлок около верхней шейки они украшают красивой и разнообразной живописью. Перед входом они также вешают войлок, разнообразный от пестроты тканей. Именно они сшивают цветной войлок или другой, составляя виноградные лозы и деревья, птиц и зверей. И они делают подобные жилища настолько большими, что те имеют иногда тридцать футов в ширину. Именно я вымерил однажды ширину между следами колес одной повозки в 20 футов, а когда дом был на повозке, он выдавался за колеса по крайней мере на пять футов с того и другого бока. Я насчитал у одной повозки 22 быка, тянущих дом, 11 в один ряд вдоль ширины повозки и еще 11 перед ними. Ось повозки была величиной с мачту корабля, и человек стоял на повозке при входе в дом, погоняя быков [3].

Кроме того, они делают четырехугольные ящики из расколотых маленьких прутьев, величиной с большой сундук, а после того, с одного краю до другого, устраивают навес из подобных прутьев и на переднем краю делают небольшой вход; после этого покрывают этот ящик, или домик, черным войлоком, пропитанным салом или овечьим молоком, чтобы нельзя было проникнуть дождю, и такой ящик равным образом украшают они пёстроткаными или пуховыми материями. В такие сундуки они кладут всю свою утварь и сокровища, а потом крепко привязывают их к высоким повозкам, которые тянут верблюды, чтобы можно было таким образом перевозить эти ящики и через реки. Такие сундуки никогда не снимаются с повозок [3].

Когда они снимают свои дома для остановки, они всегда поворачивают ворота к югу и последовательно размещают повозки с сундуками с той и другой стороны вблизи дома, на расстоянии половины полета камня, так что дом стоит между двумя рядами повозок, как бы между двумя стенами. Женщины устраивают себе очень красивые повозки, которые я не могу вам описать иначе, как живописью [3].

И когда они останавливаются где-нибудь, то первая жена ставит свой двор на западной стороне, а затем размещаются другие по порядку, так что последняя жена будет на восточной стороне, и расстояние между двором одной госпожи и другой будет равняться полету камня. Таким образом, один двор богатого Моала будет иметь вид как бы большого города, только в нем будет очень немного мужчин. Самая слабая из женщин (muliercula) может править 20 или 30 повозками, ибо земля их очень ровна. Они привязывают повозки с быками или верблюдами одну за другой, и женщина будет сидеть на передней, понукая быка, а все другие повозки следуют за ней ровным шагом. Если им случится дойти до какого-нибудь плохого перехода, то они развязывают повозки и перевозят их по одной. Ибо они едут так медленно, как ходит ягненок или бык [3].

Об их постелях

Когда они поставят дома, обратив ворота к югу, то помещают постель господина на северную сторону. Место женщин всегда с восточной стороны, то есть налево от хозяина дома, когда он сидит на своей постели, повернув лицо к югу. Место же мужчин с западной стороны, то есть направо. Мужчины, входя в дом, никоим образом не могут повесить своего колчана на женской стороне [3]. Для родов они никогда не ложатся в постель [3].

И если у господина очень много жен, то та, с которой он спит ночью, сидит рядом с ним днем, а всем другим в тот день надлежит приходить к тому дому, и там в тот день происходит собрание, приносимые же подарки складываются в сокровищницы этой госпожи [3].

При входе стоит скамья с бурдюком молока или другого, какого питья и с чашами [3].

О дарах

Все они, как знатные, так и бедные, крайне скупы и величайшие вымогатели даров. Если же они не получают даров немедленно, то истязают посланников мучительным голодом или затягивают дело так, что тот, кто по своей воле отказался дать дары, впоследствии вынужден предлагать их вопреки своему желанию [2].

Об имуществе

Они очень богаты скотом: верблюдами, быками, овцами, козами и лошадьми. Вьючного скота у них такое огромное количество, какого, по нашему мнению, нет и в целом мире; свиней и иных животных нет вовсе [1].

О богопочитании татар

Согласно некоторым преданиям, Чингис-кан был создателем их религиозного права [2].

Они веруют в единого Бога, которого признают творцом всего видимого и невидимого, а также и признают его творцом как блаженства в этом мире, так и мучений, однако они не чтут его молитвами или похвалами, или каким-либо обрядом [1]. Потому что имеют разных идолов [2].

Над головою господина бывает всегда изображение, как бы кукла или статуэтка из войлока, именуемая братом хозяина; другое похожее изображение находится над постелью госпожи и именуется братом госпожи; эти изображения прибиты к стене; а выше, среди них, находится еще одно изображение, маленькое и тонкое, являющееся, так сказать, сторожем всего дома [3].

Госпожа дома помещает у своего правого бока, у ножек постели, на высоком месте козлиную шкурку, наполненную шерстью или другой материей, а возле нее маленькую статуэтку, смотрящую по направлению к служанкам и женщинам [3].

У них есть идолы из войлока, и они ставят их с обеих сторон двери ставки и вкладывают в них нечто из войлока, сделанное наподобие сосцов, и признают их за охранителей стад, дарующих им обилие молока и приплода скота [1].

 Возле входа, со стороны женщин, есть изображение, с коровьим выменем, для женщин, которые доят коров; ибо доить коров принадлежит к обязанности женщин [3]. С другой стороны входа, по направлению к мужчинам, есть другая статуя, с выменем кобылы, для мужчин, которые доят кобыл [3]. Они приносят им в жертву молоко и мясо [2]. 

Других же идолов они делают из шелковых тканей и очень чтут их. Некоторые ставят их на прекрасной закрытой повозке пред входом в ставку, и всякого, кто украдет что-нибудь с этой повозки, они убивают без всякого сожаления [1, 2].

И когда также болен какой-нибудь отрок, то они делают идола вышесказанным способом и привязывают его над ложем [1].

А когда они хотят делать этих идолов, то собираются вместе все пожилые хозяйки, которые находятся в тех ставках, и с благоговением делают их, а когда сделают, то убивают овцу, едят ее и сжигают огнем ее кости [1].

Вожди, тысячники и сотники всегда имеют козла в середине ставки. Вышеупомянутым идолам они приносят, прежде всего, молоко всякого скота, и обыкновенного, и вьючного. И всякий раз, как они приступают к еде или питью, они, прежде всего, приносят им часть от кушаний и питья. И всякий раз, как они убивают какого-нибудь зверя, они приносят на каком-нибудь блюде сердце идолу, который находится на повозке, и оставляют до утра, а после уносят сердце, варят его и едят [1, 2].

Сверх того, они набожно поклоняются солнцу, луне и огню, а также воде и земле, посвящая им начатки пищи и пития и преимущественно утром, раньше, чем станут, есть или пить  [1]. Также они имеют обыкновение начинать какое-либо дело в начале лунного месяца или в полнолуние. Также они говорят, что луна — это великий император, и, преклонив колени, поклоняются ей. А солнце, говорят они, это мать луны, потому что от него луна получает свет и потому что у него солнца огненная природа, которую они сами почитают превыше всего, ибо они верят, что через огонь все очищается. Поэтому каким бы то ни было послам с дарами, которые они приносят их владыкам, надлежит пройти между двух огней, чтобы яд, если они его принесли, или же дурное намерение очистились [1, 2].

О гаданиях

Они усиленно предаются гаданиям вообще, а также по полету птиц и внутренностям животных, чародействам и волшебством. И, когда им отвечают демоны, они веруют, что это говорит им сам Бог. Этого Бога они называют Итога, а Команы именуют его Кам, они удивительно боятся и чтут его и приносят ему много даров и начатки пищи и питья, и делают все согласно его ответам [1].

Самих гадателей они называют как бы своими жрецами [3].

О грехах

Хотя у них нет никакого закона о справедливых деяниях или предостережении от греха, тем не менее, все же они имеют некоторые предания о том, что называют грехами, измышленные или ими самими, или их предшественниками [1]. Страх Божий явился причиной их утверждений о существовании неких больших грехов [2].

Один из грехов — пронзать огонь или каким-либо образом касаться огня ножом, также извлекать мясо из котла ножом. Также вблизи огня рубить дрова, потому что, как они утверждают, этим отсекается голова огня.

Запрещается опираться на плеть, которой погоняют коня (они ведь не носят шпор); точно так же касаться стрел бичом; точно так же ловить или убивать молодых птиц, ударять лошадь уздою; точно так же ломать кость о другую кость.

Большой грех проливать на землю молоко или другой напиток, или пищу, мочиться в ставке. Если кто это сделает добровольно, его убивают. Если же иначе, то им должно заплатить много денег колдуну, чтобы он очистил их и заставил также и ставку, и то, что в ней находится, пройти между двух огней, а раньше, чем она будет так очищена, никто не дерзает войти в нее и унести из нее что-нибудь  [1, 2]. Запрещено прикасаться плетью к стрелам, или брать птенцов из гнезда. Также запрещено уздой бить коня [2].

Точно так же если кому положат в рот кусочек, и он не может проглотить его и выбросить его изо рта, то под ставкой делают отверстие, вытаскивают его через это отверстие и без всякого сожаления убивают [1, 2].

А убивать людей, нападать на земли других, захватывать имущество других всяким несправедливым способом, предаться блуду, обижать других людей, поступать вопреки запрещениям и заповедям Божиим, отнюдь не считается у них греховным [1].

Когда же братья сказали им, что грех — проливать человеческую кровь, напиваться допьяна, присваивать чужое и многое другое в этом духе, то они засмеялись, совершенно нимало не заботясь об этом [2].

Они ничего не знают о вечной жизни и вечном осуждении; веруют, однако, что после смерти станут жить в ином мире, будут умножать свои стада, есть, пить и делать другое, что делают люди, живущие в этом мире [1].

Они также не верят в вечную жизнь святых и не верят в вечное проклятие, но верят только лишь в то, что после смерти они вновь будут жить, приумножать стада и поглощать пищу [2].

Обращаются они также к изготовлению зелий и заклинаниям и верят, что ответы демона — это ответы Бога, коего Бога называют Иуга, а команы — называют Кодар [2]. Они никого не принуждают оставлять свою веру, только бы повиновался во всем их приказам. В противном случае они принуждают к подчинению насильно или же убивают [2].

Об очищениях грехов

Они веруют, что огнем все очищается; отсюда, когда к ним приходят послы или вельможи или какие бы то ни было лица, то и им самим, и приносимым ими дарам надлежит пройти между двух огней, чтобы подвергнуться очищению, дабы они не устроили какого-нибудь отравления и не принесли яду или какого-нибудь зла.

Если огонь упадет с неба на стада или людей, как это часто случается, почему они должны считать себя нечистыми или несчастными? Им следует обратиться к колдунам для очищения. Они возлагают на них всю свою надежду [1].

Болезнь

Когда кто-нибудь занедужит, он ложится в постель и ставит знак над своим домом, что там есть недужный и чтобы никто не входил. Отсюда никто не посещает недужного, кроме, прислуживающего ему [3].

Когда кто-нибудь среди них серьезно заболевает, то около его юрты воздвигается шест длиной девять локтей, обмотанный черным войлоком, и с этих пор никто чужой не осмеливается войти в обозначенные таким образом границы стойбища. Когда же у умирающего начиналась агония, редко кто-нибудь остается возле него, потому что никто из тех, кто присутствовал при смерти, не смог бы войти в орду какого-либо вождя и тем более императора до начала нового лунного месяца [1, 2, 3].

Смерть человека 

Когда кто-нибудь умирает, они скорбят, издавая сильные вопли, и тогда они свободны, потому что не платят подати до истечения года. И если кто присутствует при смерти какого-нибудь взрослого лица, то до конца года не входит в дом самого хана. Если умерший – ребенок, то он входит только по истечении месяца [3].

О погребальном обряде

Они имеют в своей земле два кладбища: одно — для простых людей, другое — для императоров, вождей и знати. И они прилагают все усилия к тому, чтобы похоронить на этом кладбище всю знать, принявшую смерть на чужбине, как это было в Венгрии. Если кто-либо, за исключением смотрителей, приблизится к этому кладбищу, то к нему относятся со всяческим злом [2].

Команы насыпают большой холм над усопшим и воздвигают ему статую, обращенную лицом к востоку и держащую у себя в руке пред пупком чашу. Они строят также для богачей пирамиды, то есть остроконечные домики, и кое-где я видел большие башни из кирпичей, кое-где каменные дома, хотя камней там и не находится. Рубрук пишет: «Я видел одного недавно умершего, около которого они повесили на высоких жердях 16 шкур лошадей, по четыре с каждой стороны мира; и они поставили пред ним для питья кумыс, для еды мясо, хотя и говорили про него, что он был окрещен. Рубрук пишет, что видел другие погребения по направлению к востоку, именно большие площади, вымощенные камнями, одни круглые, другие четырехугольные, и затем четыре длинных камня, воздвигнутых с четырех сторон мира по сю сторону площади» [3].

Очищение семьи

Родственников же усопшего и всех тех, кто пребывает в его ставках, надлежит очистить огнем; это очищение делается следующим образом. Устраивают два огня и рядом с огнями ставят два копья с веревкой на верхушке копий, и над этой веревкой привязывают какие-то обрезки из букарана; под этой веревкой и привязками между упомянутых двух огней проходят люди, животные и ставки. И присутствуют две женщины, одна отсюда, другая оттуда, прыскающие воду и произносящие какие-то заклинания, и если там сломаются какие-нибудь повозки или даже там упадут какие-нибудь вещи, это получают колдуны. И если кого-нибудь убьет громом, то всем людям, которые пребывают в тех ставках, надлежит пройти вышесказанным способом чрез огонь. Ставка, постель, повозки, войлоки и все, что у них будет тому подобного, не подлежат чьему-либо прикосновению, но отвергаются всеми как нечистое [1, 2].

Послушание своим господам

Татары более повинуются своим владыкам, чем какие бы то ни было люди, живущие в сем мире или духовные, или светские, более всех уважают их и нелегко лгут перед ними [1]. У них нет места для жалости по отношению к перебежчикам, поэтому у их императора над ними всевозможная власть. Ибо у них нет выбора перед смертью или жизнью, раз так сказал император. Император может, когда бы он ни захотел, взять себе в жены дочерей и сестер у кого бы то ни было. А после того как он ими обладал и не захотел оставить при себе, он их отдает, кому захочет [2].

О хороших нравах татар

Между собой они живут мирно. Они достаточно дружелюбны между собой и свои вещи охотно разделяют между собой по причине взаимной уступчивости [2]. Словопрения между ними бывают редко или никогда, драки же никогда, войн, ссор, ран, человекоубийства между ними не бывает никогда [1].

Они имеют в большем изобилии коней и кобылиц, быков, коров и овец, чем какие-либо люди на земле [2]. Если теряется какой-нибудь скот, то всякий, кто найдет его, или просто отпускает его, или ведет к тем людям, которые для того приставлены; люди же, которым принадлежит этот скот, отыскивают его у вышеупомянутых лиц и без всякого труда получают его обратно [1]. 

Воровство среди них является необычным делом [2]. Там не обретается также разбойников и воров важных предметов; отсюда их ставки и повозки, где они хранят свое сокровище, не замыкаются засовами или замками [1].

Один достаточно чтит другого, и все они достаточно дружны между собою; и хотя у них мало пищи, однако они вполне охотно делятся ею между собою [1].

И они также довольно выносливы, поэтому, голодая один день или два и вовсе ничего не вкушая, они не выражают какого-нибудь нетерпения, но поют и играют, как будто хорошо поели [1, 2]. Во время верховой езды они сносят великую стужу, иногда также терпят и чрезмерный зной. И это люди не изнеженные [1].

 Взаимной зависти, кажется, у них нет; среди них нет почти никаких тяжебных ссор; никто не презирает другого, но помогает и поддерживает, насколько может, по средствам  [1]. Охотно один другого возвышает в почестях [2].

Женщины их целомудренны, и о бесстыдстве их ничего среди них не слышно; однако некоторые из них в шутку произносят достаточно позорных и бесстыдных слов [1, 2].

Раздоры между ними возникают или редко, или никогда, и хотя они доходят до сильного опьянения, однако, несмотря на свое пьянство, никогда не вступают в словопрения или драки [1]. Беспорядки между ними возникают редко, и неудивительно, что они следуют этому правилу, потому что нарушителей среди них наказывают безжалостно [2].

О дурных нравах

Они весьма горды по сравнению с другими людьми и всех презирают, мало того, считают их, так сказать, ни за что, будь ли то знатные или незнатные [1].

По сравнению с другими людьми они очень вспыльчивы и раздражительного нрава. И также они гораздо более лживы, чем другие люди, и в них не обретается никакой почти правды; вначале, правда, они льстивы, а под конец жалят, как скорпион [1].

Они коварны и обманщики и, если могут, обходят всех хитростью. Это грязные люди, когда они принимают пищу и питье и в других делах своих [1]. 

Все зло, какое они хотят сделать другим людям, они удивительным образом скрывают, чтобы те не могли позаботиться о себе или найти средство против их хитростей [1].

Пьянство у них считается почетным [1]. Они также упиваются более чем другие народы мира, потому что всякий раз, когда от чрезмерной выпивки они опорожняют свой желудок, сразу начинают пить в том же самом месте, и они привыкли делать это многократно в течение одного дня [2].

Они очень алчны и скупы, огромные мастера выпросить что-нибудь, а вместе с тем весьма крепко удерживают все свое и очень скупые дарители [1].  

Убийство других людей считается у них ни за что. И, говоря кратко, все дурные нравы их по своей пространности не могут быть изображены в описании [1].

О пище

Хлеба у них нет, равно как зелени и овощей и ничего другого, кроме мяса; да и его они едят так мало, что другие народы с трудом могут жить на это. Вина, пива и меду у них нет, если этого им не пришлют и не подарят другие народы [1].

Важные господа имеют на юге поместья, из которых на зиму им доставляется просо и мука. Бедные добывают себе это в обмен на баранов и кожи. Рабы наполняют свой желудок даже грязной водой и этим довольствуются [3].

Их пищу составляет все, что можно разжевать, именно они едят собак, волков, лисиц, падаль и лошадей, а в случае нужды вкушают и человеческое мясо [1, 2]. Сходным образом они не отвергают ничего из того, что летает, но едят чистое в равной степени с нечистым [2]. Они едят также очищения, выходящие из кобыл вместе с жеребятами [1]. Путешественники видели даже, как они ели вшей, именно они говорили: «Неужели я не должен есть их, если они едят мясо моего сына и пьют его кровь?» [1]. Также они видели, как татары ели мышей [1].

Они имеют обыкновение пить молоко всякого рода [2]. Кобылье молоко, если оно у них есть, они пьют в огромном количестве, пьют также овечье, коровье и верблюжье молоко [1]. Летом, имея достаточно, кобыльего молока, они редко едят мясо, если им случайно не подарят его, или они не поймают на охоте какого-нибудь зверя или птицу [1]. Если они небогаты, зимою у них нет даже и кобыльего молока [1].

Они едят без разбора всякую свою падаль, а среди столь большого количества скота и стад, вполне понятно, умирает много животных [3].

Они также варят просо с водою, размельчая его настолько, что могут не есть, а пить. И каждый из них пьет поутру чашу или две, и днем они больше ничего не едят, а вечером каждому дается немного мяса, и они пьют мясную похлебку [1].

Однако летом, пока у них тянется кумыс, то есть кобылье молоко, они не заботятся о другой пище. Поэтому, если тогда доведется умереть у них быку и лошади, они сушат мясо,  разрезывая его на тонкие куски и вешая на солнце и на ветер, и эти куски тотчас сохнут без соли и не распространяя никакой вони. Из кишок лошадей они делают колбасы, лучшие, чем из свинины, и едят их свежими. Остальное мясо сохраняют на зиму  [3].

От мяса одного барана они дают есть 50 или 100 человекам, именно они разрезают мясо на маленькие кусочки на блюдечке вместе с солью и водой, – другой приправы они не делают, – а затем острием ножика или вилочки, сделанных нарочно для этого, наподобие тех, какими мы обычно едим сваренные в вине груши и яблоки, они протягивают каждому из окружающих один или два кусочка, сообразно с количеством вкушающих [3].

Пищу разрезает один из них, а другой берет острием ножика кусочки и раздает каждому, одному больше, а другому меньше, сообразно с тем, больше или меньше они хотят, кого почтить [1].

Прежде чем поставить мясо барана гостям, господин сам берет, что ему нравится, а также если он дает кому-нибудь особую часть, то получающему надлежит съесть ее одному, и нельзя давать никому; если же он не может съесть всего, то ему надлежит унести это с собою или отдать своему служителю, если налицо находится тот, кто охраняет его, или иначе он прячет это в свой каптаргак, то есть в квадратный мешок, который они носят для сохранения всего подобного; сюда они прячут также и кости, когда у них нет времени хорошенько обглодать их, чтобы обглодать впоследствии, дабы не пропадало ничего из пищи [3]. У них считается великим грехом, если каким-нибудь образом дано будет погибнуть чему-нибудь из питья или пищи, отсюда они не позволяют бросать собакам кости, если из них прежде не высосать мозжечок [1].

У них есть некие традиции, созданные Чингис-каном, которые они соблюдают. Он установил не очищать внутренности брюха животного, путем вскрытия кишок, но выжимать кал руками и очищенное таким образом брюхо готовить для еды [2].

Обряд перед питьем

И всякий раз, как они соберутся для питья, они сперва обрызгивают напитком то изображение, которое находится над головой господина, а затем другие изображения по порядку. После этого слуга выходит из дома с чашей и питьем и кропит трижды на юг, преклоняя каждый раз колена, и это делается для выражения почтения к огню. После того он повторяет то же, обратясь на восток, в знак выражения почтения к воздуху. После того он обращается на запад, для выражения почтения к воде. На север они кропят (prohiciunt) в память умерших. Когда господин держит чашу в руке и должен пить, то, прежде чем пить, он выливает на землю соответствующую часть. Если он пьет, сидя на лошади, то до питья делает излияние ей на шею или на гриву. Итак, когда слуга покропит, таким образом, на четыре стороны мира, он возвращается в дом; и два служителя с двумя чашами и столькими же блюдами стоят наготове, чтобы отнести питье господину и жене, сидящей на постели возле него, но повыше [3].

Об их напитках и о том, как они поощряют других к питью

Зимою они делают превосходный напиток из рису, проса, ячменя и меду, чистый, как вино, а вино им привозится из отдаленных стран. Летом они заботятся только о кумысе (cosmos). Кумыс стоит всегда внизу у дома, пред входом в дверь, и возле него стоит гитарист со своей маленькой гитарой. Наших гитар и рылей (viellas) я там не видал, но видел много других инструментов, которых у нас не имеется. И когда господин начинает пить, то один из слуг возглашает громким голосом: «Га!» И гитарист ударяет о гитару, а когда они устраивают большой праздник, то все хлопают в ладоши, и также пляшут под звуки гитары, мужчины пред лицом господина, а женщины пред лицом госпожи. Когда же господин выпьет, то слуга восклицает, как прежде, и гитарист молчит. Тогда все кругом, и мужчины, и женщины, пьют, при этом иногда они пьют взапуски очень гадко и с жадностью. И когда они хотят побудить кого-нибудь к питью, то хватают его за уши и сильно тянут, чтобы расширить ему горло, и рукоплещут и танцуют пред его лицом. Точно так же, когда они хотят сделать кому-нибудь большой праздник и радость, один берет полную чашу, а двое других становятся направо и налево от него, и таким образом они трое идут с пением и пляской к тому лицу, которому они должны подать чашу, и поют и пляшут пред его лицом; а когда он протянет руку для принятия чаши, они внезапно отскакивают и снова возвращаются, как прежде, и издеваются над ним таким образом, отнимая у него чашу три или четыре раза, пока он не развеселится хорошенько и не почувствует хорошего аппетита. Тогда они подают ему чашу, поют, хлопают в ладоши и ударяют ногами, пока он не выпьет [3].

Как они приготовляют кумыс

Самый кумыс, то есть кобылье молоко, приготовляется следующим образом. На двух кольях, вбитых в землю, они натягивают длинную веревку; к этой веревке они привязывают около третьего часа дня детенышей кобылиц, которых хотят доить. Тогда матки стоят возле своих детенышей и дают доить себя спокойно. А если какая-нибудь из них очень несдержанна, то человек берет детеныша и подносит к ней, давая немного пососать; затем он оттаскивает его, и на смену является доильщик молока.

Итак, накопив большое количество молока, которое, пока свежее, так же сладко, как коровье, они наливают его в большой бурдюк или бутыль (butellum) и начинают бить по нему приспособленной для этого деревяшкой; величина ее внизу с человеческую голову, а внутри она просверлена. Как только они начинают сбивать, молоко начинает кипеть, как новое вино, и окисать или бродить, и они его сбивают до тех пор, пока не извлекут масла. Тогда они пробуют молоко и, если оно надлежаще остро, пьют. Ибо оно при питье щиплет язык так же, как вино с прибавкой свежего винограда, а когда человек перестает пить, оно оставляет на языке вкус миндального молока и доставляет много приятности внутренностям человека, слабые же головы даже опьяняет; также вызывает оно много мочи. Они делают также для нужд важных господ каракосмос, то есть черный кумыс. В этом случае кобылье молоко не свертывается. Правилом служит то, что ни у одного животного, если оно не стерильно, молоко не подвергается свертыванию. Если в брюхе кобылицы нет зародыша жеребенка, то молоко кобылицы не свертывается.

Итак, они настолько сбивают молоко, что все, что в нем есть густого, идет прямо на дно, как винная гуща, а то, что чисто, остается сверху, и оно напоминает собою сыворотку или белый виноградный сок. Гуща бывает очень бела, дается рабам и наводит глубокий сон. Светлую часть, пьют господа, и это, несомненно, напиток очень приятный и хорошего действия.

Ибо как в Сирии поселяне дают третью часть плодов, так татарам надлежит приносить ко дворам своих господ кобылье молоко каждого третьего дня. Из коровьего молока они сперва извлекают масло и кипятят его до полного сварения, а потом прячут его в кожах баранов, которые для этого сберегают. Хотя они не кладут соли в масло, оно все-таки не подвергается гниению вследствие сильной варки. И они сохраняют его на зиму. Остальному молоку, которое остается после масла, они дают киснуть, насколько только можно сильнее, и кипятят его; от кипения оно свертывается. Это свернувшееся молоко они сушат на солнце, и оно становится твердым, как выгарки железа; его они прячут в мешки на зиму. В зимнее время, когда у них не хватает молока, они кладут в бурдюк это кислое и свернувшееся молоко, которое называют гриут, наливают сверху теплой воды и сильно трясут его, пока оно не распустится в воде, которая делается от этого вся кислая; эту воду они пьют вместо молока. Они очень остерегаются, чтобы не пить чистой воды [3].

Отсутствие гигиены

Они очень грязнят себе руки жиром от мяса, а когда поедят, то вытирают их о свои сапоги или траву, или о что-нибудь подобное; более благородные имеют также обычно какие-то маленькие суконки, которыми напоследок вытирают руки, когда поедят мяса [1].

Когда татары хотят вымыть руки или голову, они наполняют себе рот водою и мало-помалу льют ее изо рта себе на руки, увлажняют такой же водою свои волосы и моют себе голову [3].

Скатертей и салфеток у них нет [1]. Тряпками для рук и столовыми скатертями для еды они не пользуются, и потому едят неопрятно, сверх меры [2].

Блюда они моют редко и очень плохо, то же самое происходит и с ложками [2]. Посуды они не моют, а если иногда и моют мясной похлебкой, то снова с мясом выливают в горшок. Также если они очищают горшки или ложки, или другие сосуды, для этого назначенные, то моют точно так же [1, 3].

Платьев женщины никогда не моют, так как говорят, что Бог тогда гневается и что будет гром, если их повесить сушить. Они не только бьют тех, кто стирает одежду, но и отбирают у них платье [1, 3].

О законах и обычаях

Чингиз-кан повелел, чтобы в войске были предводители — десятники, сотники, тысячники и десятитысячники, то есть десять тысяч воинов под началом одного, что русские имеют обыкновение называть тьма [2].

Между сыном от наложницы и от жены нет никакой разницы, но отец дает каждому из них, что хочет, и если он из рода князей, то сын наложницы является князем постольку же, как и сын законной супруги[1].

Если кто-нибудь открывает их замысел, особенно когда они хотят идти на войну, то ему дается по заду сто ударов таких сильных, насколько может дать их крестьянин большой палкой [1].

Точно так же, когда кто-нибудь из младших оскорбляет кого-нибудь, то их старшие не щадят их, а подвергают тяжкому бичеванию [1].

Когда два человека борются, никто не смеет вмешиваться, даже отец не смеет помочь сыну; но тот, кто оказывается более слабым, должен жаловаться пред двором государя, и если другой после жалобы коснется до него, то его убивают. Но ему должно идти туда немедленно без отсрочки, и тот, кто потерпел обиду, ведет другого как пленного [3].

Они не карают никого смертным приговором, если он не будет уличен в деянии или не сознается. Но когда очень многие опозорят его, то он подвергается сильным мучениям, чтобы вынудить сознание [3].

За легкую кражу, например за одного барана, лишь бы только человек нечасто попадался в этом, они жестоко бьют, и если они назначают сто ударов, то это значит, что те получают сто палок. «Я говорю о тех, кто подвергается побоям по приговору двора», - пишет Рубрук [3].

Если кто-нибудь будет, застигнут на земле их владения в грабеже или явном воровстве, то его убивают без всякого сожаления [1]. Точно так же они карают смертью за огромную кражу [3].

Человекоубийство они карают смертным приговором, так же как соитие не со своею женщиной. Под не своей женщиной разумеется или не его жена, или его служанка. Ибо своей рабыней можно пользоваться, как угодно [3]. 

Точно так же они убивают ложных послов, то есть тех, которые выдают себя за послов и не суть таковые [3].  

Точно так же умерщвляют колдуний, так как считают подобных женщин за отравительниц [3]. У них есть закон или обычай убивать мужчину или женщину, которых они застанут в явном прелюбодеянии; также, если девица будет с кем-нибудь блудодействовать, они убивают мужчину и женщину [1, 2].

Презрение людей других народов

Также они в высшей степени презирают людей других народов, поэтому даже тартарские переводчики, хотя они и низкого происхождения, тем не менее, опережают вверенных им послов, в шествии и сидении [во время приемов], даже если это послы или легаты апостольского престола или же королей. Также они совершенно не придерживаются правды по отношению к чужим. Потому что вначале они обещают многие блага, а в конце беспощадно творят бесконечные жестокости. Ведь их обещание подобно скорпиону, который внешне кажется вкрадчивым, однако внезапно наносит удар ядовитым жалом своего хвоста [2].

Цитирование:

Джиованни дель Плано Карпини [1]. История Монгалов. Гильом де Рубрук. Путешествие в Восточные страны [3]. Перевод А.И.Малеина. М.: Государственное издательство географической литературы, 1957.

Христианский мир и «Великая Монгольская империя». Материалы францисканской миссии 1245 года [2]. М. Евразия. 2002